Городская легенда. Все люди как люди, одна я... Лев Толстой

Что чувствовал Лев Толстой, поставив последнюю точку в последнем томе "Войны и мира"?
А как вы думаете, приступая к этой работе, он насколько ясно вообще отдавал себе отчет в том, во что ввязался?
- Каааак напишу щас тома три-четыре! Килограмма два текста, а то и все три!



Да ничего подобного.
Конечно, он осознавал, что это будет большая работа. И даже что очень большая. Но это сознание присутствовало у него где-то на периферии, фоном, а тем крылом, которое внесло его в эту работу, была картинка жизни.

Как и все мы, думал он думал о жизни, перебирал ее паззлы, пристраивал друг к другу, пытался все составить... и, наконец, в какой-то момент все паззлы вдруг собрались в одну большую, красивую, многофигурную, логичную и понятную картину. И так эта картина была хороша и понятна, что просто перестала умещаться у него в голове. Вот тут-то он и сел за работу. Можно сказать, вляпался...

На протяжении примерно первого тома он получал удовольствие. Вся та огромная живая картина, которая пульсировала и переливалась у него в голове, неплохо перекладывалась на бумагу. Персонажи и ситуации были похожи сами на себя, описываемая жизнь не превращалась в плоский мультик, в ней сохранялась достаточная глубина и многослойность, все шло хорошо.

Ко второму тому он уже иногда грустил и раздражался. Его немного утомили все эти многочисленные люди. Ему-то про них все было понятно изначально! Но чтоб читатель мог увидеть их также ясно, про каждого нужно написать много слов. Слишком много! Может, этот и персонаж-то сам по себе ничего особенного собой не представляет, может, он нужен чисто для мебели, для пейзажа, для вот именно этой многослойности общей картины... но, стоит ему позволить хотя бы кончик носа высунуть на сцену - всё. Попадаешь к нему в зависимость, и вот уже эта бессмысленная мебель тебе заказывает музыку, и ты обслуживаешь ее ровно тем количеством слов, которого она требует, а требует она часто очень много...

К третьему тому он, честно говоря, уже все это просто тихо ненавидел. Ненавидел всех этих людей, эту куру Наташу, этого соплежуя Пьера, этого Наполеона, эту дубину народной войны, этих дурацких нянек, вяжущих носки... Ну правда, ну какие, к черту, носки? А ведь на каждую эту фигню нужно сложить одно к одному, слово за словом, очень, очень, очень много слов!
А больше, чем всех их, он ненавидел себя. За то, что во все это позволил себе ввязаться. Завидовал черной завистью Чехову - вот, человек, не страдает гигантизмом, не замахивается на глобальное, вяжет шапочки пишет маленькие рассказики, и ведь прекрасно ему! А тут вот влачи этот огромный воз, и конца-краю этому нет...

Про то, чтоб бросить, махнуть рукой, плюнуть, уехать в имение и сесть на веранде пить чай с вишневым вареньем, конечно, речи быть не могло. Такие вещи от себя не отпускают, их не захочешь, да закончишь.

Да и не был бы он Львом Толстым!.. чтоб какой-то текст, хоть и гомерических масштабов, его победил. Нет, конечно, на то он и Лев, что, если он чего решил, то уж выпьет допишет обязательно. И все эти людишки и человечки, все няньки, наташи и наполеоны, все будут отработаны в лучшем виде, будьте спокойны.
И вы, читая, никогда не узнаете, как все они его достали.

Да, так и что он чувствовал-то к концу четвертого тома? Вы знаете, уже ничего. Чувств у него уже просто не осталось. Кроме одного - закончить-закончить-закончить. Освободиться. И - на свободу с чистой совестью! В имение, к самовару и вишневому варенью... Да и другая готовая вылиться на бумагу картинка уже пульсирует в голове и стучится, требует ее тоже выпустить на волю.

Вот нафига, спрашивается, я связалась сейчас с этой "Войной и миром"? Нафига я потратила на это столько времени, что хватило бы на две - а то и на три! - нормальных, "чеховских" вещи? Мы с Львом Толстым на эти вопросы ответить не можем. Мы просто делаем свою работу, какой бы гигантской она ни оказалась. И просто стараемся не дать ей себя победить.

Вот, у меня получилось. Я это закончила. Чувства постепенно начинают возвращаться. Первым вернулось чувство зависти к Чехову.